ТИПЫ “ЧЕЛОВЕКА РЕЛИГИОЗНОГО” И ТИПОЛОГИЯ РЕЛИГИОЗНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ

Чтобы существовать в “мире”, взаимодействуя со светскими институтами, религия должна воплотиться в какой-то социальной организационной форме. Конечно, сама эта проблема возникает на довольно высокой стадии развития социальной дифференциации. На ранних этапах первые религиозные группы возникают в виде “тайных обществ”, цели создания и деятельности которых не были исключительно религиозными. В высокоразвитых культурах появляется новый феномен — образование социальных групп по рели­гиозным основаниям.

В обществах Древнего Востока религиозное устройство еще совпадало с государственным. Первым шагом на пути размежева­ния стало отделение закона, сферы права от культа.

Дальнейшее обособление духовной власти от светской, религи­озных обязанностей от гражданских, религиозных организаций от политических или корпоративных связано уже с христианством.

Религиозная община первоначально — группа, объединяющая учителя, основателя религии, и его учеников. Это связь личностная, не имеющая какого-либо официального закрепления. Лишь позже в христианстве формируется религиозная иерархия, она становится церковью.

Организационное оформление специфически религиозной груп­пы связано с тем, что она должна приобретать определенные характеристики “мира”, находить с ним компромисс. Вопрос об отношении религиозных организаций к обществу, в котором они действуют, в социологическом анализе типов религиозных органи­заций занимает центральное место и определяет отношение между “церковью” и “сектой”. Исторический аспект этой проблемы — превращение христианства из секты, возникшей в лоне иудаизма, в церковь.

Организованность действий религиозной группы определяется руководством, деятельностью духовного лидера. Существует несколь­ко типов духовных руководителей, представляющих социологически значимые типы “человека религиозного”. Один из важнейших типов — “пророк”, обладатель личной харизмы, возвещающий религиозное учение или волю бога. Пророк может возвещать данное ранее откровение, и тогда он не создает новой религии, но вводит старую религию в новое русло, т. е. выступает как религиозный реформатор. Если же пророк приносит в мир совершенно новое откровение, он выступает в качестве основателя религии.

В отличие от пророков священнослужители даруют спасение в силу своей должности, их авторитет основан не на личном откро­вении или харизме, а на традиции; они представляют организацию, возвещают не учение “от себя”, а учение, уже имеющее содержание, строго фиксированное и контролируемое.

Миссия мага, колдуна, который может вызывать духов и об­щаться с потусторонним миром, осуществляется им в силу личного дарования, харизмы. Этим маг отличается от священнослужителя. Его “дело” — не учение или заповедь; часто он лишь толкует предзнаменование, т. е. на этой стадии откровение выступает в форме возвещения оракула или явления во сне. Пророки часто “профессионально” практикуют предсказания, лечат, дают советы. В таких случаях они выступают как провидцы, ясновидящие, чудот­ворцы, спасители. Еще один тип — святой, престиж которого зависит от его личных заслуг в подвигах веры.



Такой анализ функций религиозных деятелей позволил Веберу обосновать важный вывод: “Преобразование личной приверженнос­ти пророку в следование его учению внутри общины — обычный процесс, посредством которого учение пророка проникает в повсед­невность в рамках некоего постоянного учреждения, предназначен­ного служить специально религиозным целям объединения. Сначала это добровольное объединение — община мирян. Часто движения во время религиозных реформ приводят к организации постоянных общин. Эти организации вступают в отношения с политической властью. В религиозной общине возникает понятие “конфессиональ­ности”; объединение религиозных общин и появление руководящего центра ведет к созданию церковной организации”.

Своеобразие “секты”, согласно Веберу, заключается в том, что она всегда формируется как замкнутое объединение общин, так что принадлежность к секте зависит всегда от вступления на основе договора в отдельную общину. Церкви же — учреждения, которые ведают делом спасения для всех. Секты, напротив, хотят быть общиной избранных.

Вебер различает церковь и секту, руководствуясь чисто социо­логическим критерием, а не оценочным: церковь обращена ко всем членам общества, тогда как вступление в секту является сознательно принимаемым решением; оно обязывает к большему, чем принад­лежность к церкви, предполагается активное участие членов секты в ее деятельности. Секта несет ответственность за своих членов и исключает тех, кто не выполняет обязательства, добровольно взятые при вступлении в нее. Поэтому принадлежность к секте может служить достаточно серьезной гарантией респектабельности чело­века, свидетельством того, что с ним можно иметь дело.



Э. Трельч предложил несколько иную типологию. Он различал три типа организации — церковный, сектантский и мистический. Церковь стремится “завоевать мир для Христа” и принимает общество таким, как оно есть, демонстрируя социальный конфор­мизм. Секты, напротив, стремятся не к спасению общества, а к жизни в строгом соответствии с этическими установлениями Хрис­та, а потому для них характерно неприятие “мира”, протест против его “неправды”. Выделение из церкви сект — это попытка восста­новить заботу о социальной справедливости и равенстве, которой поступается церковь во имя сохранения влияния на общество. Мистики еще дальше отстоят от мира и стремятся к достижению чувства единства с богом. У них другая забота, нежели стремление стать образцом этического совершенства. У Трельча критерием различения типов религиозных организаций становится их отно­шение к социальной действительности. Церковь тяготеет к государ­ственности, государственной церковности, консервативности. Сек­та—это религиозная оппозиция, религиозное выражение отчужде­ния от мира, его неприятие. Это община верующих, враждебных государству и обществу. Бог церкви благословляет существующее положение вещей, бог секты—проклинает, осуждает. Источник сектантства— социальная несправедливость, протест униженных и оскорбленных. Ранее христианство было антиимператорской сек­той обездоленных, позже оно становится государственной цер­ковью Римской империи. Религиозность церковная и религиоз­ность сектантская существенно различны по своим социальным и политическим импликациям.

Вебер и Трельч сводили религиозные объединения в основном к двум типам — церковь и секта. Следующий шаг в разработке типологии религиозных организаций был сделан Р. Нибуром в 20-х годах. Он представил секту и церковь как этапы в развитии религиозной организации: секта может развиться в церковь, цер­ковь—стать сектой. Нибур ввел понятие деноминации для обозна­чения религиозных объединений, находящихся в стадии становле­ния, организационного оформления. Он обратил внимание на от­сутствие четких границ между церковью и сектой, уже сложившей­ся и утратившей былую оппозиционность. Отрицание “мира” сменяется принятием, секты перестают отличаться от церкви в своем отношении к миру, хотя в ряде других отношений они не подходят под понятие “церковь”. Такие промежуточные организа­ции и получают название деноминация.

Г. Беккер предложил другое обозначение “застывшей” секты, утратившей критический дух,—вероисповедание. Секты, сущес­твующие длительное время, становятся в конце концов вероиспо­веданиями, например методизм. Он предложил также еще одно понятие—культ. Как правило, это напоминающее секту по отноше­нию к миру объединение людей, не приемлющих ценности, сущес­твующие в обществе, официальные взгляды и т. д. Это достаточно аморфные объединения, подчас с очень большим числом последо­вателей, которые сплачиваются вокруг какого-либо религиозного лидера харизматического типа. Примерами современных культов могут служить спиритуализм, движение трансцендентальной меди­тации, вера в астрологию. Иногда этот термин используется для обозначения милленаристских (от лат. nullenium — тысячелетие) движений за установление тысячелетнего царства Христа.

Все эти понятия основаны на анализе христианства, отражают Присущие ему особенности религиозной организации. Однако в ряде крупных религий нет развитой бюрократической иерархии, например в индуизме. Применительно к исламу можно говорить о сектах. И в других мировых религиях существуют такого рода группировки. Но онине обязательно включены в дихотомию “секта — церковь”.

Понятия “церковь”, “секта”, “деноминация”, “вероисповеда­ние”, “культ” можно считать достаточно условными. Тем не менее они оказываются полезными для анализа важных тенденций, характеризующих состояниеи формырелигиознойжизни. В совре­менном мире проблемы типологии приобретают существенное значение в связи с развитием внецерковной религиозности, растет внимание исследователей к соотношению внутренней религиоз­ности индивида и церковной институализированной религиознос­ти с жестко фиксированной доктриной, ритуалом, организацией. Разработка типологии является важным компонентом развития эмпирических исследований религиозных групп.

ЛИТЕРАТУРА

1. Белла Р. Социология религии //Американская социология. Перспективы, проблемы, методы. М., 1972. С. 265—281.2

2. Вебер М. Протестантская этика и “дух капитализма” //Избр. произв. М., 1990.

3. Вебер М. Социология религии (типы религиозных сообществ) //Работы М. Вебера по социологии религии и идеологии. М., ИНИОН РАН, 1985.

4. Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий. Введение //Работы М. Вебера по социологии религии и идеологии. М., ИНИОН РАН, 1985. С.40-75.

5. Малиновский Б. Магия, наука и религия //Магический кристалл. М.,1982.

6. Никольский Н. М. История русской церкви. М., 1985. С. 234—413.

ТЕКСТЫ

Э. Дюркгейм[27]

Коллективный ритуал

... Если теория тотемизма способна дать мам объяснение самых характерных верований этой религии, то остается все же еще один факт, требующий объяснения. Если дана идея тотема как эмблемы клана, то остальное следует отсюда; но мы должны еще установить, как формируется сама эта идея. Для этого надо ответить на следующие два вопроса: что побуждает клан выбирать себе эмбле­му? и почему эта эмблема заимствуется из животного и раститель­ного мира, и в особенности — из первого?

То, что эмблема используется в качестве собирательного связу­ющего центра любого рода группами, доказывать излишне. Как выражение социального единства в материальной форме, она делает его более очевидным для всех, и в этом главная причина того, что использование эмблематических символов должно было быст­ро распространиться после того, как однажды они были придуманы. Но более того, эта идея спонтанно внедрилась в общественную жизнь как одно из ее условий; нет более удобного способа, чем эмблема, для осознания обществом себя самого; она служит также средством формирования этого сознания; это один из конституи­рующих общество элементов.

Действительно, если посмотреть на себя, мы обнаружим, что индивидуальное сознание остается закрытым для всех остальных, они могут общаться только с помощью знаков,которые выражают их внутренние состояния. Если между ними устанавливается обще­ние, которое становится реальной общностью, так что, можно сказать, все партикулярные сознания сливаются в одно общее сознание, то знаки, их выражающие, должны в результате как бы слиться в один-единственный и уникальный знак. Его появление дает индивидам знать, что они едины, и дает им сознание их морального единства. Испуская один и тот же возглас, произнося одно и то же слово или делая один и тот же жест по поводу одного и того же предмета, они чувствуют свое единство и становятся едиными. Это верно, что индивидуальные представления также вызывают в организме реакции, с которыми нельзя не считаться, однако эти представления можно помыслить и отдельно от тех физических процессов, которые они сопровождают или за которы­ми следуют, но которые они не конструируют. Но совсем другое дело — коллективные представления. Они предполагают воздейст­вие и реагирование на воздействие со стороны другого; они суть продукты таких взаимодействий, которые сами возможны лишь через посредство материального посредника. Роль этих последних не сводится к тому, чтобы выражать ментальные состояния, с которыми они связаны; они помогают создавать их. Индивидуаль­ное сознание не может вступать в контакт и общение с каким бы то ни было другим, если оно не выходит за пределы себя самого; но оно не может этого сделать помимо каких-то движений. Гомогенность этих движений есть то, что дает этой группе осознание себя и, следовательно, дает ей существование. Если однажды эта го­могенность установилась и эти движения приобрели однажды стереотипную форму, они служат символизации соответствующих представлений. Но они символизируют их лишь потому, что принимают участие в их формировании.

Однако, кроме того, без символов социальное сознание может иметь только непрочное, случайное существование. Мышление сильно, пока люди вместе и взаимно друг на друга влияют, оно существует только в форме воспоминаний после того, как собрание заканчивается, и предоставленное самому себе оно становится все слабее и слабее; после того как группа перестает существовать и действовать, индивидуальный темперамент снова берет верх. Неис­товые страсти, которые могут возникнуть под влиянием толпы, уходят прочь и гаснут, когда она рассыпается, и человек с удивле­нием спрашивает себя сам, как мог он столь сильно изменять своему нормальному характеру. Но если движения, в которых выражаются соответствующие представления, оказываются свя­занными с чем-то длительно продолжающимся, то эти представле­ния становятся более устойчивыми. Эти сопутствующие обстоя­тельства постоянно вызывают их в сознании и поддерживают их; это выглядит так, как если причина, их вызвавшая, продолжает свое действие. Таким образом, эти системы эмблем, которые необходи­мы для того, чтобы общество осознало себя, не менее необходимы для надежного продолжения и поддержания этого сознания.

Мы не должны, таким образом, рассматривать эти символы как просто условности, которые можно в любой момент поменять как этикетку, по каким-то деловым соображениям; в качестве обозна­чения какого-то образования они являются его составной частью. Даже тот факт, что коллективные представления связаны с вещами, совершенно им чуждыми, не является чисто конвенциональным: он показывает в конвенциональных формах реальные характерис­тики социальных фактов, т. е. их трансцендентность индивидуаль­ному сознанию. Действительно, известно, что социальный фено­мен рождается не в индивидах, а в группе. Какое бы участие мы ни принимали в его возникновении, каждый из нас получает его извне. Так, если мы представляем его себе как исходящий от материаль­ного объекта, мы не должны совершенно превратно представлять его природу. Конечно, они не приходят от той специфической вещи, с которой мы их связываем, но тем не менее верно то, что они возникают вне нас. Если моральная сила, ощущаемая верующим, не исходит от идола, которому он поклоняется, или эмблемы, перед которой он благоговеет, она все же приходит к нему извне, отчего-то ему внеположенного. Объективность этого символа объясняет только его экстернальность.

Тотемизм — это вера не в каких-то животных, каких-то людей или какие-то изображения, а в некую безымянную и безличную силу, которая обитает в каждом из этих существ, не смешиваясь при этом ни с кем из них. Никто не обладает ею целиком, но все имеют к ней отношение. Она настолько независима от отдельных субъек­тов, в которых воплощается, что и предшествует их появлению, и живет после них. Умирают индивиды, одни поколения сменяются другими. Но эта сила по-прежнему остается живой, современной и неизменной. Она одушевляет сегодняшнее поколение, как одушев­ляла и вчерашнее, и как будет одушевлять завтрашнее. В самом широком смысле слова можно сказать, что эта сила — Бог, поклонение которому присуще каждому тотемическому культу. Только Бог — безличный, безымянный, внеисторический, имма­нентный миру, рассеянный среди бесчисленных вещей.

Способность общества выступать в качестве бога или порождать богов никогда так не проявлялась, как в первые годы революции (имеется в виду Французская революция XVIII в.). Действительно, в это время под влиянием всеобщего энтузиазма исключительно светские по своей природе вещи были обращены общественным мнением в священные: Родина, Свобода, Разум. Обозначилась тенденция к созданию религии со своим догматом, своей символи­кой, алтарями и празднествами. Именно этим спонтанным чаяни­ям пытался дать нечто вроде официального удовлетворения культ Разума и Высшего Существа. Правда, это религиозное обновление было лишь мимолетным. Дело в том, что патриотический энтузи­азм, бывший первопричиной движения масс, ослабел. Исчезла причина — и следствие не могло сохраниться. Но сам опыт в силу своей краткости представляет социологический интерес. Так или иначе можно было видеть, как при определенных обстоятельствах общество и его ведущие идеи непосредственно и без какого-либо преображения стали объектом подлинного культа.

М. Вебер[28]


0439947964926333.html
0440022022169140.html
    PR.RU™